Полёт

Я никогда в жизни не был в городах, которые были бы крупнее того, в котором я живу. Таких городов в моей стране два, в мире же их гораздо больше, однако сути дела это не меняет - я не был в городах крупнее моего родного. То есть тот максимум, который я видел - полтора миллиона человек, три моста, две ветки метро в тринадцать его, разученных наизусть, станций, вечно сидящие грустные калеки на его ступеньках.
Никогда не понимал выражения "бешеный темп города", слышимого от псевдоуспешных людей, - я не знаю, что это такое. Что из себя представляет этот «бешеный темп»? Эти пробки к мосту? Эти вот злые тетки на кассе в "Пятерочке", подъезды, сломанные скамейки, погнутые качели? Помойки, может, в частных секторах, вросшие в землю гнилые двадцать четвертые Волги-"санитарки"? Разве это и есть бешеный темп? Я не видел бешеного темпа. Я никогда его не видел.
Может и нет никакого «бешеного темпа большого города"? Разве что несутся куда-то люди, боящиеся не успеть, опоздать, упустить лишний рубль. И все это у них в головах. Этого бешеного темпа не видит дед, который везет на дачу рассаду в Москвиче цвета "хаки"? Он едет себе по "большевичке", ему сигналит каждый сынок на мерседесе, который едет по поводу очередного заказа на застройку того участка, на котором у этого деда на Москвиче дача стоит уже тридцать лет. Деду сигналят эти успешные люди, матерят его, нервно  курят в своих дорогих кожаных салонах, боясь прошляпить момент, не влиться в этот бешеный темп города, а дед, бедный, не понимает, что он делает не так. Он едет со своей бабкой на той же машине, на ту же дачу, что и тридцать лет назад. И его не беспокоит этот темп. Он не знает, что это такое.
Битком забиваются люди в маршрутки, люди громко кричат в телефоны, вызывая такси, в приступах ярости смотрят на часы в пробках, требуют двадцать пятый час им в сутки, чтобы все успеть. Вся эта вечная погоня за бумагой порой лишена человечности, всякой морали, смысла. Успех издавна измеряется в валюте, чем выше пробирается цивилизация, тем большую роль играют в обществе деньги. Тем больше люди готовы за них сделать. Тем меньше возможности у тех, кого учесть быть богатым миновала. Многие считают мой город большим.  Я расскажу о маленьком городе маленького человека. Для меня мой город до сих пор меньше, чем он есть. Я так и не видел большого города. Я никогда не видел бешеного его темпа. Хотя я никогда не был в городе, который был бы крупнее, чем город, в котором я живу.

***

Я никогда в жизни не летал на самолете, мне не приходилось смотреть на красавиц-стюардесс, выглядывать в иллюминаторы на облака, крылья и фюзеляж. Я однажды летал во сне. И этот полёт я, пожалуй, никогда не забуду.
Меня воспитывала прабабушка. Её не стало, когда мне было шесть. Это был дорогой моему детскому сердцу человек, и эта потеря много значит для меня до сих пор. Но речь пойдет не об этом. Как и любой мальчишка, я не хотел никого слушать. Я хотел делать то, что мне заблагорассудится, а не то, что мне скажут . Тем более, это была прабабушка, бабуля. Я заполучал всё её внимание, заботу и любовь. Только я и, пожалуй, огород заполучали всё её внимание, любовь и заботу. Да, рос я в частном секторе. В таком грязном, странном, но до боли родном частном секторе. Фауна там пребывала исключительная - добрая половина бухала, вторая половина работала, потом они менялись. Так как живу я в Сибири - зима здесь длится полгода. Осень и весна славятся своими холодными ветрами, грязью, дождями и промозглостью, короче говоря, одеваться нужно было тепло всегда. Особенно мне, болезненному ребенку. Бабуля это понимала, а я - нет. По образованию она была педагогом - знала, как незаметно меня заставить думать, что её решение - это мое решение. Но я не поддавался всеми силами. Одеваться тепло я не хотел. Никак не хотел. Мне не было комфортно в трех собачьих носках, колготках и ватных штанах, я просто изнемогал от приступов дискомфорта, извивался как червь, закатывал глаза и противно скрипел на бабулю, когда та пыталась меня, придурь такую, одеть по погоде. Но все-таки однажды нашла она путь в мою голову, сказав: "Антошенька", - так она меня называла - "если ты не будешь одеваться тепло, то тебя, такого худенького", - не смотрите, что я сейчас такой, какой есть, тогда я был больным и маленьким мальчиком - "такого худенького, да маленького такого, ветром сдует и унесет. И будем мы плакать. А ты улетишь." Конечно же, я не поверил ей.
Я упоминал несколькими строками выше о «собачьих» носках - я не пошутил. Была у нас тогда лохматая и большая кавказская овчарка. Очень лохматая и очень большая. Это был кобель, звали его Урман. Когда мне в сказках или историях что-то рассказывали о медведях, в своей голове я представлял Урмашу, потому что для меня медведь выглядел именно так. И это не потому что я не знал, как медведь выглядит на самом деле. Мне просто хотелось думать, что в моем палисаднике, в будке на цепи сидит серый медведь. В сезон линьки его вычесывали, собирали эту шерсть и вязали из нее носки для всей семьи. Мы все эти носки носили. По крайней мере мы с бабулей их точно носили. Мне это не нравилось, но так было нужно для бабули. Это были носки из собачьей шерсти. Из шерсти кавказской лохматой овчарки, которая могла скушать всё. Мне было пять, когда его не стало. Его похоронили за домом. Я плакал, когда мой медведь умер.
Бог с ними, с носками. Знакомы ли вы с колготками? Вы знаете вот эти отвратительные синего цвета колготки, которые как ни наденешь, все равно окажутся мешком, на заднице будет пузырь размером со Вселенную, носки их будут болтаться, пятка окажется под коленкой, коленка на уровне моря. В них заправлялась куча дополнительных резинок, чтобы они не сваливались. Они сотню раз штопались, зашивались, стирались вручную или в такой полумеханической стиральной машине с прекрасным именем «Ассоль», в которую нужно было самостоятельно кипятить воду, потом самому ее сливать, самому отжимать белье.

Чудное время вечно разбитых коленок и нежелания надевать шапку. Зимой я, кстати, носил две шапки. Первая - моя самая нелюбимая. Лыжная шапочка «спорт» зеленого цвета на завязках, на которых, если бантик превратится в дополнительный узел, развязать было нереально, что приводило меня в истерику. Она вечно сползала на глаза. Вторая моя шапка - необъятных размеров дедовская меховая шапка, которая надевалась поверх той зеленой лыжной. Очень теплая. Очень неудобная.
Был у меня, конечно же, полушубок, который потом, кстати, донашивала и моя сестра. А еще ватные штаны на лямках и пимы, валенки, весной и осенью резиновые сапоги. Пимы, кстати, штука нужная и хорошая. Их я надевать не отказывался и занашивал до дыр.
В общем, вот так выглядел мой гардероб на холодную погоду. Но я говорил, холодная погода стоит у нас, как минимум, шесть месяцев в году, поэтому мне приходилось одеваться так довольно долго. Но я не хотел. Я ждал весны, хотя бы марта, когда я смогу не надевать две пары носков, лишнюю шапку, свитер под полушубок, кучу варежек и всякое такое. Но весна обманчива. Это я теперь понимаю, тогда я этого не понимал. Бабуля понимала. «Ну как так-то! Как так!» - кричал я - «ну тепло же!», а бабуля отвечала мне - «одевайся теплее, а то ветром сдует, вон какой худенький!» Хотя ветра по весне дули действительно сильные и порывистые, было смешно это слушать. Я все равно искал возможность улизнуть от шерстяных носков, колготок, шапки и прочих детских сибирских аксессуаров.

И вот снится мне однажды сон. Я, в очередной раз лихо одевшись как попало, выбегаю на крыльцо, вдыхаю прохладный мартовский воздух, чую ветер, который болтает какие-то пустые пакеты по двору, вижу бабулю на огороде, грязину, в которой можно потонуть, если задержаться на лишних секунд пятнадцать, бегу куда-то к бабуле, что-то кричу.. Бабушка заметила меня и кричит с конца огорода - «ты чего вырядился, сейчас ветром сдует!» - А я ей - «не сдует, бабуль!» Бегу себе дальше по грязи и лужам и чувствую, что поднимает меня страшный ветер, поднимает и несет. Несет над яблоней, несет над палисадником, Урманом, домом, теплицей и баней.. Несет над сараем. Да и так реально все вижу, словно действительно лечу, действительно поднимаюсь ввысь. И вот я уже не могу разглядеть бабушку, укутанную в шаль. И слышу только голос ее.. «Антошенька, ну я же тебе говорила!» Лечу себе, рыдаю от стыда и страха. Просыпаюсь. Март. Бабушка на огороде. Хорошо, что это сон. Можно не надевать лишних носков.
Было это лет пятнадцать назад, если не больше. Странно помнить воспоминания из столь раннего детства, но так это отложилось в моей памяти. Мой полет. И дома своего я больше с такой высоты не видел. Сейчас мои полеты ограничиваются полетами до подушки под утро и редким ощущением безмятежности.

А одеваться тепло и по погоде стал совсем недавно: перестал носить зимой кроссовки, легкие куртки. Естественно, не сдует меня уже такого тяжеленного. Но лучше перестраховаться. Не хочу больше бабулю расстраивать. Видела бы только она.


текст: Антон Белозёров

Читайте другие рассказы  Антона на http://anton-belozerov.livejournal.com